Хочу, чтобы пьяненькие очнулись

Так много сказано уже о «Преступлении и наказании». Особенно в школе на уроках по литературе в 10-ом классе, когда мне было 15 лет. Я без энтузиазма прочитал до момента убийства, а оставалось ещё больше двух третей книги. Именно это ужасало меня в романе больше всего. После я дважды возвращался к роману, но не осиливал его. И только на четвёртой попытке «Преступление и наказание» вошло в мою жизнь.

К моим 34 годам я давно уверился в том, что великая литература — это не досуг. Она требует сил, внимания, терпения. С текстом, его автором, живыми персонажами нужно выстраивать отношения, вкладываться в них, чтобы получить что-то взамен. С «Преступлением и наказанием» эти отношения выстроились не сразу. И только на четвертый раз роман начал говорить со мной о вещах, которых я в нём не видел.

Не думал ли я сам, как Раскольников, о том, что есть какая-то глупая, бесполезная и даже вредная масса? Что будь у меня побольше власти, то я научил бы этих людишек уму-разуму? — Думал и думаю. Не заглушал ли я голос тела и души рациональными объяснениями? — Практикую. Не соблазнялся ли я сомнительными удовольствиями, словно Свидригайлов? — Как же без этого. Не встречал ли я поистине гордых, презренных людей, которые заслуживают моего сострадания, а не осуждения? — Да. Находил ли я спасение в истинном самопожертвовании и вере в новую жизнь, как Соня? — Надеюсь, что да. Но главное, что я увидел в этот раз, это путь от одержимости к освобождению, который предлагает Ф. М.

«Пьяненькие». Такую повесть хотел написать Достоевский, но она стала частью «Преступления и наказания». В романе мы постоянно встречаем пьяных людей: кто-то буквально напился, а кто-то опьянён идеей, желанием, властью. Складывается ощущение нереальности происходящего, словно мир ушёл в запой, продолжается страшный и опасный пьяный угар. Современники Достоевского называли это фантастикой. Но как справедливо подметил Ф. М., сама реальность фантастична. Так и с одержимыми идеями, властью, желанием. Когда приходит похмелье, чувство или слабый намёк, что это заблуждение, становится так же невыносимо: чем заполнить пустоту внутри, что взамен? Самый простой выход — не сомневаться, продолжать упарываться чем-то. 

Достоевский не только наблюдал алкогольную зависимость крестьян-мужиков, горожан и даже своих ближайших друзей-писателей, но ещё изучил эту проблему изнутри на собственной шкуре. Сам был зависимым от ставок и рулетки. Его веществами были деньги и выигрыш. В письмах жене из Висбадена и Гомбурга он описывал, как закладывал её платья и серьги, чтобы продолжать играть. И, может быть, эта сквозная тема романа остаётся незамеченной многими исследователями потому, что они никогда не испытывали похожего. На группах анонимных алкоголиков, наркоманов или игроков есть давнее наблюдение: по-настоящему понять зависимого может только тот, кто сам прошёл через зависимость. Мне хочется уделить внимание этой теме, потому что она мне знакома и я идентифицирую себя с этим. Я знаю эту территорию изнутри.

Город романа населён пьяными: на улицах, в распивочных, на мостах. Но самый главный пьяница — Мармеладов. И что важно, Мармеладов всё понимает. Он знает, что пропивает деньги, заработанные дочерью проституцией. Он знает, что страдают его дети. Он называет себя подлецом, ищет наказания, хочет побоев от жены. Это сознание собственной низости не путь к выходу. Оно становится частью запоя: я подлец, я знаю, что я подлец, и поэтому надо выпить ещё. Осознание головой, без перехода в действие, не первый шаг к освобождению, это ещё одна форма зависимости, может быть, самая безнадёжная. Мармеладов умирает под колёсами не случайно. Он давно стремится к этой смерти, она для него последнее заполнение пустоты, последняя надежда, что Бог простит и примет пьяненького к себе.

Зависимость от вещества — это самое очевидное проявление одержимости, эгоизма и безумия. Но есть и другие, более изощрённые виды. Я знаю это, потому что прошёл этот этап сам. Когда отказываешься от вещества, образуется пустота, которую всё ещё не осознаёшь, но которую чем-то надо заполнить: компьютерные игры, покупки, еда, отношения, люди. Это не выход, это перенос зависимости в социально более приемлемую форму.

Свидригайлов с виду кажется неплохим человеком. Помогает семье Мармеладовых, хочет помочь Авдотье Романовне, сестре Раскольникова. Интересный собеседник, может рассказать забавные истории. Но вскоре мы узнаём, что он одержим страстью и развратом. Он не контролирует свои импульсивные порывы, и на пути к обладанию женщинами готов пойти на разные мерзости. Временами мы видим, что он находится как бы чуть выше Мармеладова в осознании своей одержимости сладострастием и эгоизмом. Кроме принятия факта о себе, чувства вины, Свидригайлов, кажется, стремится искупить свою вину.

Но своё “истинное” спасение он всё-таки видит в обладании другим человеком, в эгоистичной любви, как будто Дуня сможет заполнить пустоту в его душе. И когда он понимает, что не сможет добиться Дуни, остаётся лицом к лицу с чёрной дырой в своей душе, со своей невыносимой виной. Он, кажется, уже не хочет вредить другим людям и отказывается от брака с соблазнительной несовершеннолетней девушкой, которую мог бы погубить. Но кончает жизнь самоубийством. Нечем заполнить пустоту.

Когда читаешь роман медленно, неделями, его персонажи начинают встречаться на улице. С Достоевским это работает особенно. И вот в один из дней моего четвёртого чтения я встретил Свидригайлова.

Однажды после пробежки я пил кофе в замечательном месте и разговорился с европейцем 50-ти лет, который был с двумя милыми детьми и тайкой. Он оказался забавным человеком, прожил много лет на Пхукете и знал особенности жизни тут. Мы договорились встретиться попить кофе в нашем районе, он жил недалеко от меня.

Когда мы в следующий раз встретились, он поведал мне о своей жизни с горячим чувством ностальгии. Временами он облизывался, как будто речь шла о голоде и вкусном обеде. Оказалось, что девочки это дочки от разных матерей-таек: старшая живёт отдельно от него, а младшую оставила мама и предпочла свободную весёлую жизнь. А тайка, что была с ним, его текущая девушка, которая сидит с его ребёнком, очень полезная и удобная. Так же он мне с удовольствием рассказал, что у него есть ребёнок в России, родившийся в результате однодневного курортного романа с Машей, которая не знала английского, а он, естественно, не знал русского. Ещё я узнал о детях в Европе, о ребёнке в Индонезии. У меня сложилось впечатление, что для него это словно какая-то игра, а дети результат неудачной партии. Он много говорил о женщинах, о тайках, и они казались средством его досуга. Всё это я слушал с осуждением, но и с каким-то болезненным интересом. Пучина разврата, компульсивного удовольствия манила меня в фантазиях.

И магическим образом в это кафе, в котором мы с женой регулярно завтракаем, в «наше» кафе, вошли две абсолютно инородные девушки. Из одежды на них были тряпочки, прикрывающие соски, половые губы и анус. Первое, что бросалось в глаза, их неестественные пышные формы и накачанные губы. Они выглядели как порноактрисы. Мой собеседник пожирал их глазами и как бы говорил мне: «Ну вот что я могу сделать, если это постоянно происходит со мной?». Напоследок он сказал, что его одолевает скука, что он сделал тут всё, что можно, и больше не знает, чем заняться. Я предложил ему прочитать «Преступление и наказание» и обратить внимание на Свидригайлова. Потому что это он.

* * *

Мармеладов и Свидригайлов это разные формы одного и того же. Вещество и страсть, грубое и более изощрённое. Но Раскольников другое. У него нет ни рулетки, ни вина, ни женщин. Он бедный студент, который сидит в каморке и думает. И именно это делает его случай самым трудным. Раскольников тоже одержимый. В нём тоже есть зияющая дыра, боль от обиды на жизнь, болезненное ощущение несправедливости мира. Желание помочь и желание возвыситься говорят в нём одновременно. Второе громче. Ему не интересно напиться, отдаться сладострастию, он хочет разобраться со своей болью раз и навсегда. И в нём постоянно происходит борьба: голос внутри говорит ему «остановись».

Как будто с похмелья он очнулся после бессонной ночи, тяжёлых дум и пророческого сна об убитой лошади. «Господи! Покажи мне путь мой, а я отрекаюсь от этой проклятой мечты моей». Как зависимый в абстиненции думает о том, что надо прекращать. Решение прекратить дарует ему чувство освобождения и ощущение, что, наконец, он нашёл правильный путь. Но это чувство быстро проходит. Любой, кто проходил через это, знает: одного решения недостаточно. Если зависимый не меняет свою жизнь, своё отношение к себе и людям, свои ценности, освобождение оказывается фантомным. И достаточно одного триггера, чтобы увидеть желанный знак к возвращению, а не испытание, которое нужно преодолеть.

Так и у Раскольникова свобода заканчивается в тот момент, когда он случайно слышит на улице, что бабка-процентщица будет сегодня дома одна. Как у типичного зависимого у него отключается критика и сознание. Он как заколдованный делает то, что нельзя, и не отдаёт себе в этом отчёта. Достоевский эту лунатичность подчёркивает специально. Раскольников движется к топору, к тёмной квартире, к двери с колокольчикрм, как ведомый, как во сне, в котором уже нельзя проснуться. Это не литературный приём, это то, как срыв ощущается изнутри. Но потом снова наступит похмелье, будут сомнения, страх за содеянное, чувство вины, и всё повторится снова.

Похмелье у Раскольникова оказалось гораздо серьёзнее, чем он мог себе представить. Но самое страшное, что даже тяжесть преступления не оказалась сильнее его одержимости собственной идеей. Болезнь оказалась сильнее последствий болезни. Это и есть природа настоящей зависимости: реальность не пробивает её. Кровь Алёны Ивановны и Лизаветы не пробила. Каторга, наверное, тоже не пробила бы, если бы не Соня. Идея, которую человек себе сконструировал, чтобы заткнуть пустоту, держится крепче любых внешних доказательств её ложности. Без неё пустота снова открывается, а это страшнее, чем тюрьма.

Возможно, если бы Бог не послал ему Соню, так и не произошло бы в нём перемены, которой его душа так сильно сопротивляется. Ведь отказаться от себя старого равносильно убийству другого сознания. Это испытание.

* * *

Соня рабыня обстоятельств, проститутка не по собственной воле. Она ежедневно жертвует собой, своим телом, ради выживания мачехи, сводных брата и сестёр, отца-алкоголика. Она совершает грех и насилие над собой. Неужели Достоевский говорит, что и мы так должны?

Главное, что поражает Раскольникова, это внутренняя свобода, невероятная сила духа Сони. Она сама выбрала этот путь, и для неё он очевиден.

Когда Соня читает отрывок из Нового Завета о воскрешении Лазаря, нам становится даже не по себе от того, как она преображается. Это поражает и Раскольникова. Я проживал эту сцену вместе с ними, и благодаря мастерству писателя смог слиться с одним и с другим. Так я смог прочитать о воскресении Лазаря как бы по-раскольниковски, и по-сониному.

Первое прочтение было ближе к тому, как мог это сделать Раскольников. Христос возомнил себя Наполеоном, ходит и манипулирует массами, делает фокусы, чтобы недалёкие люди поверили в него и в Бога. По-другому им не доказать. А эта девочка, Соня, в восторге от этой сказки.

Второе прочтение ближе к Соне. Для неё это момент обнажения. Наверное, она впервые открылась кому-то по-настоящему. Иисус гораздо сложнее, текст наполнен глубокими символами. Иисус знает, что воскресит Лазаря, но всё равно скорбит вместе с людьми. Это сострадание другого уровня. И образ Лазаря не просто какой-то умерший человек. Это Раскольников, от которого «смердит», как от четырёхдневного трупа Лазаря. Это Соня, чьё тело находится в грехе, которое так же «смердит». Это любой человек, душа которого глуха к любви, к другим, зациклена на себе и своей боли. Для Сони этот текст обещание, что даже она имеет право на «воскрешение», как и любой другой человек.

Соня верит в своё воскрешение и хочет того же для других. Она один из самых радикальных персонажей в литературе. К ней невозможно относиться однозначно, она кажется безумной, юродивой. Но она настоящий бунтарь в этом романе, не Раскольников. Она бунтует против страдания, нищеты, боли, несправедливости тем, что продолжает любить и верить в воскрешение.

Такая внутренняя свобода дарует освобождение от зависимости и одержимости. Вещество или опьяняющая идея перестают направлять решения зависимого человека. Свободный, он способен сказать «нет», отказаться от идеи не потому, что иначе нельзя или это плохо, а потому что это его собственный выбор.

Самое пронзительное в романе это смирение и терпение Сони перед слепотой Раскольникова, который даже на каторге не может отказаться от своих старых убеждений, от своего эгоизма. Как же это тяжело видеть, когда близкие находятся в круговороте одержимости и не могут открыться новому, отказаться от старого и привычного. Почему они не слышат? Почему продолжают страдать, делая вид, что получают удовольствие?

Соня не злится, не проповедует, не пытается насильно изменить. Она просто находится рядом, ждёт и верит.

* * *

Мне знакомо разложение, смерть духа, слепота, тяжёлый эгоизм, дыра внутри, боль. Я не хочу сказать, что я смог заполнить свою дыру, нет. Я всё ещё нуждаюсь в любви, в чём-то внешнем, и порой требую этого от других эгоистично, как ребёнок. Но я смог отказаться от себя старого, чтобы открыться новому. Чтобы слышать свой внутренний голос. Чтобы поступать правильно и не вредить. И я понимаю, что это не моя заслуга. Мне повезло. Бог дал мне это, и я могу только быть благодарным. Я знаю людей, у которых так и не получается. Почему — я не знаю.

Люди продолжают быть одержимыми. Они продолжают страдать, находиться в цикле, не открываются свету и новому. И я злюсь на них от бессилия. Я хочу их переделать насильно. Мне больно от того, что они могут так и не освободиться.

Но именно в этом я и ошибаюсь. Воскреснуть можно только своим путём. Никого нельзя заставить очнуться — насилие закрывает, а не открывает. А я тороплю, давлю, требую — и этим только мешаю. В этом смысле от меня все еще "смердит", и только четвёртый раз читая роман, что-то начинает мне открываться через путь к Соне.